Дневник войны, глава 317. «Если бы не эта проклятая дверца. Спасибо за спасенную жизнь»

Я стою посреди супермаркета. Громко гудят холодильники. Равнодушно играет какая-то беззаботная музыка из динамиков.

Стою между рядами и не могу вспомнить: за чем я сюда пришла? Мозг, выжженный несколькими тревогами подряд – взрывами где-то на окраинах и бесконечным мониторингом каналов до самого рассвета, отказывается выдавать хотя бы одну четкую мысль.

Расплакалась прямо здесь, у стеллажа с гречкой. Просто нет ресурса вспомнить название обычного сыра или хлеба, потому что все твое внутреннее оперативное пространство ушло на то, чтобы просто дожить до утра и выйти из дома.

Вспоминаю, что нужно забрать посылку. Стою у металлических секций почтомата и изо всех сил дергаю дверцу. Посылка застряла. Курьер «Новой почты», наверное, очень спешил и запихнул коробку настолько впритык, что она заклинила. Ну почему именно сейчас?

А через несколько секунд раздается свист. Взрыв. В двадцати метрах от меня, прямо на проезжей части, взлетает пыль и асфальтовая крошка.

Свежая, черная воронка на дороге. Тяжелый горячий осколок пробил асфальт сантиметров на четыре в глубину. Прямо там, где я должна была идти. Если бы не эта проклятая дверца. Если бы не эта застрявшая коробка. Спасибо за спасенную жизнь.

Если мои планы вдруг рушатся из-за сторонних факторов – заклинило замок, сломался лифт или кто-то пролил кофе на мою футболку – я больше не раздражаюсь. Я просто останавливаюсь, делаю вдох и отпускаю ситуацию. Значит там, куда я спешила, меня в этот момент быть не должно.

Чтобы отпраздновать факт того, что я все еще жива, купила букет роскошных белых гладиолусов – высоких, острых, словно копья, и ослепительно-чистых на фоне серого задымленного пейзажа.

Продавщица вдруг обняла меня за плечи и искренне поблагодарила за то, что поддерживаю ее дело: «Я так счастлива, когда люди берут цветы для радостных событий! И ненавижу, когда просят четное количество и черную ленту... Ненавижу ту причину, из-за которой они вынуждены смотреть в глаза смерти». 

Делает глубокий вдох и добавляет уже тверже: «Не хочу тратить оставшиеся силы на злость. Сегодня всю выручку переведу женщине из цветочного на столичных Позняках. Очень сочувствую Татьяне». 

Женщина протягивает мне свой телефон. На экране – фотография поврежденного российским обстрелом цветочного киоска. Он разрушен, с выбитыми стеклами, но на фасаде все еще уцелела надпись: «Нам личить посмішка».

«Тут люди пишут, что все самые лучшие цветы покупали там: кто-то свадебный букет, кто-то на роды, кто-то чтобы встретить отца на вокзале с фронта, – продолжает она, пролистывая комментарии людей. – А того парнишку, Эдика, вы видели? Я сразу позвонила внучке, говорю: «А ну найди его в своих интернетах и напиши что-то хорошее!» И вы тоже найдите и напишите!». 

Уже дома, поставив гладиолусы в воду, я нашла тот сюжет. Оказывается, тот самый Эдуард, несмотря на обстрел в шесть утра, надел праздничный деловой костюм и пришел к пани Татьяне, чтобы купить букет роз.

Он живет прямо напротив ее изувеченного киоска. Недавно парень расстался с девушкой, с которой был в отношениях целых три года. Новой возлюбленной у него пока нет. Но он остается верен этому магазину и пани Татьяне, которая всегда выручала его в лучшие моменты жизни. И сегодня он решил выручить ее – купил букет роз, даже не зная, кому их подарит.

Жизнь между полным крахом и абсолютной обыденностью, где между катастрофой и самым обычным днем иногда проходит меньше часа.

Пиликает телефон. Сообщение от знакомой с берега моря.

«Шахед прилетел прямо в мой дом в Одессе. Страшный грохот, пыль, выбитые стекла, мат во дворе. А через сорок минут я уже иду на маникюр. В этом же доме. И за следующие сорок минут мне идеально вывели белые полукруглые линии классического френча, пока наверху пожарные заканчивали свою работу.

Сейчас я сижу на скамейке и просто жду возможности подняться в свою квартиру – только для того, чтобы взять купальник и пойти на море». 

Це Одеса, чорт забирай. Дулю вам, а не «пабєду»!

А еще между этими взрывами, обстрелами и бесконечным кофе мы научились спокойно и даже с легким азартом говорить о том, о чем раньше предпочитали молчать – о собственных похоронах.

В моем пузыре почти все единогласно за кремацию. Это дешевле, экологичнее и, если разобраться, куда веселее сырой земли. А прах обязательно развеять где-нибудь в степи или над свободным лесом.

Никаких закрепленных мест. Никаких кладбищ и давящих памятников, чтобы не привязывать близких локацией, не подвергать их опасности под обстрелами и не давить на совесть.

Сценарии прощальных вечеринок – отдельный вид искусства. Кто-то всерьез планирует установить возле крематория огромных надувных «рукомахов» – тех самых ярких воздушных человечков с заправок. Чтобы друзья, которые придут праздновать твою вечность, еще издалека видели, куда им поворачивать.

Кто-то требует, чтобы перед сжиганием обязательно забрали все возможные органы для донации – ну не пропадать же хорошему ресурсу? А сам момент отправки в печь должен проходить исключительно под «Show Must Go On» Фредди Меркьюри.

Этот город, эти люди и эта страна держатся на розах, купленных в никуда в шесть утра. На выручке, переведенной коллеге за сотни километров. И на нашем упрямом желании покупать цветы просто потому, что мы живы.