Сергей Доливеля: «Мы сами создали то, что сегодня имеем. Понимал, что происходит нехорошее, но был молод и не придавал этому значения»

Весной Сергей Доливеля презентовал в Варшаве песню «Скоро рассвет». Писал ее еще в 2010-м, понимая, что с каждым годом в Беларуси становится хуже.   

— 2020-й оказался триггером, когда накипело, беларусы уже понимали, что никаких изменений не происходит. Ходишь на работу, зарабатываешь, но в итоге не можешь позволить себе практически ничего. Лишь закрываешь базовые потребности. Возможно, поэтому название песни «Скоро рассвет» и сегодня актуально, как и 16 лет назад.

За Сергеем пришли осенью 2021-го, когда он, как и сотни беларусов, стал фигурантом «дела Зельцера».

— Поначалу нас даже не сортировали, сидели скопом все вместе, кто не смолчал. Мы прошли пыточные, первый корпус Жодино, там все и познакомились. Поддерживаем связь до сих пор.

— Почему вы тогда не промолчали, написали комментарий?

— Я не сдерживаюсь, если вижу несправедливость. Когда застрелили Зельцера, было очевидно, что силовики ворвались в чужую квартиру, на частную территорию, и просто убили человека.

Как об этом молчать? Как об этом не говорить? То есть я живу в стране, где силовикам можно заходить в чужие дома и расстреливать людей? А зачем мне такая страна?

И как может измениться мое мнение, когда они забирают нас, садят в четырехместную камеру, где нет ни окон, ничего, а в кране только горячая вода. Кормят на ночь соленым огурцом, чтобы мы хотели пить. Набивая в четырехместную камеру 30 человек, где невозможно дышать.

И эти люди говорят «вы нас называете фашистами», недоумевая почему. Ребята, так вы же мне сейчас это доказали.

Ну о чем разговор? Вы же посадили меня не для того, чтобы доказать, что все на самом деле по-другому. Вы посадили для того, чтобы доказать, что вы такие и есть.

В Жодино мы узнали, что сидели как приговоренные к пожизненному заключению. В перенаселенной камере не было ничего, и каждый день нас шмонали, хоть обыскивать было нечего.

Нас будили в полночь, потом в три ночи, а в шесть утра уже подъем. Свет, естественно, не выключался, мы практически не спали. Спасало то, что ребята в камере рассказывали про историю и путешествия.

Сергей рассказывает, что изначально их дело передали в ДФР. Там были «нормальные» следователи, советовали: «Отказывайтесь от показаний, не давайте. Дадите на суде». Некоторые открыто говорили: «Это не наше дело, мы не хотим этим заниматься, и никто не знает, что с вами делать». 

Надежда, что отпустят, была до последнего. Сроки по «делу Зельцера» оказались разные.

— Был парнишка, который получил 6,5 лет. Есть люди, которые получили по 5. Некоторые, кого судили в Минске, из зала суда уходили домой. В регионах чаще всего давали по 2,5-3 года.

— От чего зависел срок?

— Ни от чего, их присуждали рандомно. Меня судили в Витебске. Из суда везли обратно в камеру, в СИЗО-2, и буквально через полчаса принесли приговор. На что мужики в камере, не политические, удивлялись скорости: «Это что? Так не бывает».  

— Какие эмоции были, когда получили письмо от Натальи Малец?

— Очень приятные. Письмо было красиво оформлено стикерами и хорошо написано. Но меня испугало это письмо как угроза ее жизни. В письме был не только обратный адрес Натальи, но и номер ее телефона.

Я сделал все возможное, чтобы это письмо спрятать и вывезти из тюрьмы.  Первым делом, выйдя на свободу, набрал номер Натальи. 

Сергей отбыл в колонии два года и не хотел уезжать из Беларуси:

— У меня тогда болела мама, болел ребенок. Но меня вынудили, через полгода опять посадив.

Я оказался без работы, потому что «экстремист», с кучей проблем, которые надо было решать. Денег нет, что делать непонятно. И я еду к маме в больницу. Пропустив день, когда должен был отмечаться в РОВД. А на следующий слышу: «А почему вас вчера не было?»

Извиняюсь, но меня снова везут на Окрестина, отбывать сутки наказания за неявку. За два года ничего не поменялось. Опять эта пыточная, перенаселение, люди спят на металлических прутьях и деревянных тумбочках.

И там я принимаю решение, что нужно уезжать. В Беларуси не дадут ни жить, ни работать. Выхожу через 10 дней и сажусь в маршрутку. С документами и поиском работы помог мой сокамерник по «делу Зельцера».

Уже три года как я в Польше, и это удивительно. Здесь могу жить на минимальную зарплату, а в Беларуси получал даже выше средней (был фронтменом группы «Бандероль») и все равно на те деньги не мог выживать. Это абсурд.

Сергей рассказывает, что, поработав звукорежиссером, когда деньги на беларуские проекты в Польше стали урезать, устроился на местный пивзавод. Самым сложным оказалось одиночество:

— Я приехал, на дворе осень, и Белосток мне не понравился. Вышел вечером в центр, людей нет. И эта тоска, невозможность поехать домой, переживания за больную маму…

В 2024-м умирает сначала бабушка, через месяц – мама. А я не могу их похоронить. У меня были срывы, запои. Сегодня, слава Богу, уже нормально.

Сергей рассказывает, что Минск у него сегодня ассоциируется с депрессией. Она началась именно там, при той власти и невозможности что-то сделать, даже имея деньги.

— Ностальгия лишь по людям, которые остались. Хотя я всю жизнь прожил в Минске. Накопилось слишком много негатива, из-за тех же ментов и власти, которая всю жизнь была фашистской, просто не показывала свое лицо.

Все это для меня Минск, по которому сегодня даже не скучаю. Мы же как инерция, отражение того, что происходит наверху. Если нас пугают, и мы боимся, то, соответственно, делаем то, что хочет власть. Укрепляя эту власть своими действиями. Перемены так не делаются.

Мы сами создали то, что сегодня имеем. Я тоже был аполитичен, понимал, что происходит нехорошее, но был молод и не придавал этому значения.      

Не свалиться в уныние Сергею помогают работа и хобби. А еще любовь, которую встретил случайно, уже не надеясь на это.

— Знаете, как говорят: отпусти ситуацию, и оно само к тебе придет, — делится собеседник «Салідарнасці». — И это про то, что надо идти к людям. У нас в Белостоке есть музыкальный клуб, созданный выехавшими беларускими музыкантами. Я один из соучредителей, и мы рады каждому.

Клубу исполнялось 3 года. Но в тот день у меня было подавленное настроение, в последний момент решил не выступать.

И вот вечер, думаю, дай хоть посмотрю, заодно видео поснимаю. Потом думаю: «Дай-ка возьму гитару да спою». Попел, вышел на улицу, разговорился со знакомым. Рядом стоявшая девушка сказала, что у меня классный голос. Причем потом и она говорила, что из-за плохого настроения тоже не собиралась на тот концерт (улыбается).              

Наши перемены зависят от того, что будет происходить в России. Если Украина все-таки добьет Россию, а я очень хочу, чтобы Украина добила Россию окончательно, чтобы к чертовой матери развалилась эта империя и этот вонючий совок. Тогда и Лукашенко долго не устоит.

— Наталья Малец рассказывала нам, что и в тюремной системе есть эмпатия. Вы сталкивались там с человечностью?

— Забирали меня жестко, прямо с рабочего места. Омоновец сразу начал избивать, а в машине меня начали пытать: порвали ухо, залазили под ключицу, выкручивали кожу на груди.

Так меня везли в КГБ. А там общались лояльно, говорили даже на политические темы. Я видел, что они не то, чтобы отстаивают свою позицию, которую «партия» навязала, а согласны с тем, что в стране не все в порядке. Но находятся на рабочем месте, где не имеют права об этом говорить.

Когда в КГБ подписывали мой протокол дознания, у молодого сотрудника Павла ужасно тряслись руки. Я тогда еще задал вопрос: «Если вы делаете правильное дело — чего ж у вас руки трясутся?» Он лишь вежливо ответил: «Я прошу вас, пожалуйста, помолчите». Я увидел: эти люди понимают, что совершают преступление. 

На Окрестина человечности нет. Единственное, когда нас увозили в Жодино, ко мне в «стакан» зашел конвоир и говорит: «Я сейчас тебе зажму наручники, но зажимать сильно не буду. А ты очень низко наклонись, чтобы тебе не было больно». Я очень низко наклонился, и он аккуратно меня провел до автозака.

В Жодино я столкнулся с человечностью, где был корпусной, который всегда помогал, если нам что-то было нужно. Никогда не отказывал, не издевался над нами, не оскорблял.

В Витебском СИЗО я столкнулся с человечностью, где молодой парень, тоже корпусной, относился к заключенным как к равным. 

Столкнулся с человечностью, когда меня везли на суд, и здоровый дядька, главный по конвою, тоже человек в погонах, спрашивал: «За что будут судить?» Говорю: «За комментарий». Он такой: «Да не переживай, сча домой пойдешь!»

А после суда, когда узнал про два года: «Ну что, ты расстроился?» — «Ну да». — «Да не расстраивайся! Ты сча апеляшку напиши, на апеляшке посидишь, день за полтора будет идти. Туда-сюда и через полгода освободишься».    

Поэтому человечность там есть. Но не у всех.

Сергей рассказывает, что в Белостоке, в беларуской диаспоре, самые замечательные люди, переживающие и понимающие. Даже если человек не может помочь, он хотя бы выслушает.

— Все было не зря, беларусы показали, что точка кипения все-таки существует. Все было не зря еще и потому, что режим уже шесть лет никак не может забыть про проигрыш 2020 года. Хоть и говорит, что победил.

Но если он победил, почему до сих пор продолжаются репрессии? Почему Лукашенко до сих пор не дает покоя 2020-й? И при любом удобном случае он начинает его вспоминать?

Значит, было не зря. Значит, он до сих пор боится. И это понимают не только те, кто вышел в 2020-м, но и остальные беларусы, в том числе и те, что при власти, при погонах.

2020-й был нужен, чтобы встряхнуть всех. Но перемены не могут случиться мгновенно при мирном протесте.

Режим до сих пор шатается. А когда он в шатком положении, то совершает ошибку за ошибкой, создавая себе те же грабли, на которые наступил. Человек ведь как пружина, 2020-й год неизбежен, если ее все время сдавливать. Она же опять выстрелит.